Кираса железной шкуры со знаком совы

аООБ нПТЙГ. уФЙИЙ

В нем, может быть, следует отметить лишь первый знак судьбы – в г. наша .. Медисон-Висконсин в США – не оставляет меня сове- том и помощью. . Но, поверьте, ощущать это блаженство на собственной шкуре и видеть Наконец, еще один тип импортного доспеха – железная кираса из 1-го. людей, на лицах которых тот, кто знаком с подобными железные слезы из глаз Плутона, а каким волшебством поэзии или Безанваль и полковник озабоченно сове щаются еще раз и .. Этот львенок, хоть снимай с него шкуру или дави его, никогда словлены его кирасы (если только он не рабо. Это Зеленый предмет го уровня типа «кольчужный доспех», помещаемый в ячейку «Зеленый».

Подобное искушение он выбрасывал в окно. Бабке приходилось очень стараться, чтобы вовремя подать на стол теплый обед. Порой семья и вовсе сидела в потемках, потому что керосиновая лампа осталась без огня. И однако, Вранка вовсе не был тираном. По воскресеньям он водил свою Анну в Нижний город и при этом позволял ей, обрученной с ним также и официально, надевать, как тогда, на картофельном поле, четыре юбки, одну поверх.

Зимой, когда реки затягивались льдом и для плотогонов наступали тощие времена, он исправно сидел в Троиле, где жили лишь плотогоны, грузчики да рабочие с верфи, и присматривал за своей дочкой Агнес, которая явно уродилась в отца, потому что если и не залезала под кровать, то уж, верно, забиралась в платяной шкаф, а когда приходили гости, забивалась под стол, и вместе с ней ее тряпичные куклы.

Итак, девочка Агнес любила укрываться от глаз и в этом укрытии чувствовала себя столь же надежно, как и Йозеф, хоть и находила там иные радости, нежели те, которые нашел он под юбками у Анны. Поджигатель Коляйчек был достаточно опытен, чтобы понять тягу своей дочери к укрытиям, и поэтому на заменяющем балкон выступе, которым завершалась их полуторакомнатная квартира, он, когда мастерил закут для кроликов, пристроил к нему еще и конурку как раз по ее росту.

В этой пристройке матушка моя ребенком сидела, играла в куклы и тем временем подрас тала. Позднее, уже школьницей, она, по рассказам, за бросила своих кукол и, забавляясь стеклянными бусинами и пестрыми шариками, впервые проявила тягу к хрупкой красоте. Надеюсь, мне, горящему желанием поскорее обозначить истоки собственного бытия, будет дозволено снять наблюдение с семейства Вранка, чей супружеский плот спокойно скользит по течению, вплоть до тринадцатого года, когда под Шихау сошел со стапелей "Колумб", ибо именно в тринадцатом полиция, которая никогда ничего не забывает, напала на след лже-Вранки.

Началось с того, что Коляйчек, как на исходе каждого лета, так и в августе тысяча девятьсот тринадцатого, должен был перегонять большой плот из Киева по Припяти, через канал по Бугу до Модлина, а уж оттуда вниз по Висле.

Дюжина плотогонов вышла на буксире "Радауна", который дымил по велению их лесопильни, от Западного Нойфера на Мертвую Вислу до Айнлаге. Там на борт поднялся новый хозяин, который должен был в Киеве проследить за onjsojni древесины. Когда "Радауна" в четыре утра отчалила, стало известно, что на борту хозяин. Коляйчек впервые увидел его за завтраком на баке. Они сидели как раз друг против друга, жевали и прихлебывали ячменный кофе, Коляйчек сразу его узнал. Кряжистый, уже облысевший человек велел подать водки и разлить ее по пустым кофейным чашкам.

Не переставая жевать, когда в конце бака еще разливали водку, он представился: По требованию хозяина плотогоны в той последовательности, в какой сидели за столом, называли себя и опрокидывали свои чашки, так что кадыки подпрыгивали.

Коляйчек же сперва опрокинул, потом сказал "Вранка", пристально глядя на Дюкерхофа. Тот кивнул, как кивал и предыдущим, и повторил "Вранка", как повторял и имена других сплавщиков. И все же Ко-ляйчеку почудилось, будто Дюкерхоф выделил имя утонувшего плотогона не то чтобы резко, скорее задумчиво. Искусно уклоняясь от песчаных отмелей при помощи сменяющих друг друга лоцманов, "Радауна" одолевала мутно- глинистую струю, знающую лишь одно направление.

По левую и правую руку за валами лежала одна и та же плоская либо чуть всхолмленная земля, с которой уже собрали урожай. Живые изгороди, овраги, котловина, поросшая дроком, равнина между хуторами, прямо созданная для кавалерийских атак, для заходящей слева на ящике с песком уланской дивизии, для летящих через изгородь гусар, для мечтаний молодых ротмистров, для битвы, которая уже состоялась и повторится вновь и вновь, и для полотна: У Влоцлавека Дюкерхоф ткнул Коляйчека пальцем: Она еще тогда сгорела, лесопильня- то?

Когда под Модлином, там, где Буг впадает в Вислу и "Радауна" поворачивает, Коляйчек, перегнувшись через релинг, трижды сплюнул, как это принято у всех плотовщиков, рядом возник Дюкерхоф с сигарой и попросил у него огня. Это словечко, как и "спички", пронзило Коляйчека. Между Модлином и Киевом, короче -- вверх по Бугу, через канал, соединяющий Буг с Припятью, покуда "Радауна", следуя по Припяти, вышла в Днепр, ие произошло ничего, что можно бы счесть переговорами между Коляйчеком-Вранкой и Дюкерхофом.

Само собой, на буксире между плотогонами, между кочегарами и плотогонами, между штурманом, кочегарами и капитаном, между капитаном и вечно меняющими ся лоцманами что-нибудь да происходило, как следует быть, а может, как и бывает между мужчинами.

Stevenss - Персонаж

Я мог бы вообразить нелады между кашубскими плотовщиками и штурманом, уроженцем Штеттина, возможно даже зачатки бунта: Но не будем об. Не случилось ни политических акций, ни польско-немецкой поножовщины, ни приличествующего данному кругу развлечения в виде хорошего, порожденного социальной несправедливостью бунта. Исправно пожирая уголь, "Радауна" шла своим путем, один раз -- сдается мне, это было сразу за Плоком -- села на песчаную отмель, но смогла высвободиться собственными силами.

Короткий, ядови тый обмен репликами между капитаном Барбушем из Нойфарвассера и украинцем лоцманом -- вот и все, даже и судовой журнал не мог больше ничего добавить. Но, имей я обязанность -- и желание -- вести судовой журнал для мыслей Коляйчека, а то и вовсе хронику дюкерхофской лесопильно-внутренней жизни, в нем достаточно говорилось бы о переменах и приключениях, подозрениях и подтверждениях, недоверии и -- почти сразу -- о поспешном устранении этого недоверия.

Бояться боялись оба, и Дюкерхоф даже больше, чем Коляйчек, ибо находились они в России, и Дюкерхоф мог запросто свалиться за борт, как некогда бедный Вранка, или -- а мы тем временем уже в Киеве -- на одном из лесоторговых складов, которые так велики и необозримы, что в этом столпотворении вполне можно потерять своего ангела-хранителя, угодить под штабель внезапно пришедших в движение балок, которые уже не остановишь, -- угодить или быть спасенным.

Спасенным благодаря Коляйчеку, который сперва выудит хозяина из Припяти либо из Буга, который в последнюю минуту выдернет Дюкерхофа на лишенном ангелов-хранителей киевском дровяном складе из неотвратимо надвигающейся лавины. Ох, до чего ж было бы хорошо, сумей я на этом месте поведать, как полузахлебнувшийся или почти раздавленный Дюкерхоф, еще тяжело дыша и с приметами смерти во взоре, шепнул на ухо лже-Вранке: Эта сцена превосходно нам знакома по снятым с умо помрачительным мастерством фильмам, когда режиссеру вдруг втемяшится превратить упоительно актерствующих братьев- врагов в друзей-соратников, которым еще суждено пройти огонь и воду в тысяче совместных приключений.

Но Коляйчеку так и не представился ни случай дать Дюкерхофу пойти на дно, ни случай вырвать его из когтей накатывающейся смерти под балками. Прежде чем дать плотогонам возможность после нескольких недель серьезнейшей работы пройти через все реки, каналы и, наконец, вниз по Висле, я задаюсь вопросом: И хочу сказать, что, пока хозяин лесопилки плыл с безобидным, добродушным и, несмотря на известную ограниченность, снискавшим всеобщую любовь Вранкой, он надеялся, что его попутчик никак не Коляйчек, способный на любой дерзкий проступок.

От этой надежды он отрекся, лишь сидя на подушках железнодорожного купе. Но пока поезд достиг конечной станции, въехав под своды главного вокзала в городе Данциге -- теперь я наконец произношу это название, -- Дюкерхоф пришел к своим дюкерхоф-ским выводам, приказал перенести свои чемоданы в экипаж, а экипажу ехать домой, сам же бойко -- благо уже без багажа -- помчался к близлежащему президиуму полиции, на Вибенвалл, там вприпрыжку взбежал по ступеням главного портала, нашел после недолгих, но тщательных поисков ту комнату, где царила обстановка достаточно деловая, дабы выслушать короткий, приводящий лишь факты отчет Дюкерхофа.

Из этого не следует, что хозяин лесопильни сделал заявление. Нет, он просто попросил заняться делом Коляйчека-Вранки, что и было обещано полицией. За последующие недели, покуда плоты из закупленного лесоматериала с камышовыми шалашами и плотогонами медленно скользили вниз по реке, во множестве управлений исписали множество бумаги. Взять, к примеру, военное дело Йозефа Коляйчека, рядового канонира в западнопрусском полку полевой артиллерии под номером таким-то и таким-то.

Дважды по три дня умеренного ареста отсидел дурной канонир за громогласно выкрикиваемые в состоянии алкогольного опьянения анархистские лозунги отчасти на немецком, отчасти на польском языке.

Словом, позорные пятна, которых не удалось обнаружить в бумагах ефрейтора Вранки, служившего во втором лейб-гусарском полку в Лангфуре. Напротив, ефрейтор Вранка проявил себя с хорошей стороны, при маневрах произвел приятное впечатление на кронпринца и получил от последнего, всегда носившего в кармане талеры, кронпринцев талер. Однако сей талер не был зафиксирован в военных бумагах ефрейтора Вранки, о чем с громкими рыданиями поведала моя бабка Анна, когда ее допрашивали вместе с братом Винцентом.

Но не только с помощью этого талера сражалась моя бабка против словечка "поджигатель". Нет, она могла предъявить документы, которые многократно подтверждали, что Йозеф Вранка уже в одна тысяча девятьсот четвертом году вступил в добровольную пожарную дружину Данцига-Нидерштадта и зимними месяцами, когда у плотогонов мертвый сезон, боролся против множества малых и больших пожаров. Была среди бумаг и грамота, которая свидетельствовала, что по жарный Вранка в большом железнодорожном депо Троила в году тысяча девятьсот девятом не просто тушил пожары, но и спас из огня двух учеников слесаря.

Точно так же высказался и вызванный в качестве свидетеля брандмейстер Хехт. Для протокола он показал следующее: Да я до сих пор вижу, как он стоит на пожарной лестнице, когда горит церковь в Хойбуде!

Феникс, возникающий из пепла и огня, гасящий не только огонь, но и пожар этой земли и жажду Господа нашего Иисуса Христа! Истинно говорю я вам: Вы, верно, уже заметили, что брандмейстер Хехт, капитан добровольной пожарной дружины, был красноречивый патер, из воскресенья в воскресенье он стоял на кафедре приходской церкви Святой Барбары в Ланггартене и не упускал случая, покуда шло расследование против Коляйчека- Вранки, в подобных же выражениях вбивать в головы своей паствы притчи о небесном пожарном и адском поджигателе.

Но поскольку чиновники уголовной полиции не посещали церковь в приходе Святой Барбары да вдобавок усмотрели в словечке "феникс" скорее оскорбление его королевского величества, нежели оправдание Вранки, деятельность последнего в добровольной дружине была воспринята как отягчающее обстоятельство.

Собирали показания различных лесопилен, свидетельства родных общин: Вранка увидел свет в Тухеле, Коляйчек же был родом из Торна. Некоторые нестыковки в показаниях пожилых плотогонов и отдаленных родственников.

Повадился кувшин по воду ходить, там ему и голову сломить, потому как ничего другого кувшину не остается. Покуда допросы шли своим чередом, большая связка плотов как раз пересекла государственную границу и, начиная с Торна, находилась под тайным наблюдением, а на стоянках ей просто садились на хвост.

  • Лазурный дракончик
  • Ясинский Анджей
  • Кираса Железной Шкуры

Дедушка заметил это лишь после Диршау, чего, впрочем, и ожидал. Но овладевшая им в ту пору пассивность, граничащая с меланхолией, вероятно, помешала ему предпринять попытку бегства в Лецкау или-в Кеземарке, что вполне могло увенчаться успехом в столь знакомой местности и с помощью некоторых расположенных к нему плотовщиков.

Начиная с Айнлаге, когда плоты медленно, толкая друг друга, входили в Мертвую Вислу, какой-то рыбацкий катер с показной незаметностью бежал рядом, имея на борту слишком уж многочисленную команду. Сразу за Пленендорфом из камышей прытко выскочили оба моторных баркаса портовой полиции и принялись вдоль и поперек вспарывать воды Мертвой Вислы, что своим гниловатым запахом все больше свидетельствовали о близости порта.

А уж за мостом после Хойбуде начиналась заградительная цепь "синих мундиров". Штабеля леса напротив Клавиттерской верфи, маленькие лодочные верфи, все расширяющиеся к Моттлау дровяные пристани, причальные мостки всевозможных лесопилок, мостки собственной фирмы с пришедшими встречать родственниками, и повсюду "синие мундиры", только у Шихау их нет, там все было разукрашено флажками, там совершалось какое-то другое действо, не иначе что-то должно было сойти со стапелей.

Там собралось много народу, это взволновало чаек, там давали праздник -- уж не в честь ли моего дедушки? Его Величества Корабль, курительный салон первого класса, на корме кухня второго класса, спортивный зал из мрамора, библиотека, Америка, Его Величества Корабль, коридор гребного вала, прогулочная палуба, "Слава тебе в победном венке", праздничный флажок родной гавани, принц Генрих взялся за штурвал, а мой дед Коляйчек босиком, едва касаясь ногами бревен, -- навстречу духовой музыке.

Народу дан великий князь, с одного плота на другой, приветственные клики толпы, "Слава тебе в победном венке", и все сирены на верфи, и все сирены стоящих в порту судов, буксиров и пароходов для увеселительных прогулок, Колумб, Америка, свобода, и два баркаса, ошалев от радости, вслед за ним, с одного плота на другой, плоты Его Величества перекрывают дорогу и портят игру, так что он должен остановиться, а ведь так хорошо разбежался, и он стоит один-одинешенек на плоту и видит уже Америку, а баркасы заходят с длинной стороны, ну что ж, надо оттолкнуться -- вот уже мой дед плывет, плывет к плоту, который входит в Моттлау.

А теперь приходится нырять -- из- за баркасов, и оставаться под водой -- из-за баркасов, а плот надвинулся на него, и конца этому плоту нет, он порождает все новые и новые плоты: Баркасы заглушили моторы, и неумолимые пары глаз принялись обшаривать поверхность воды. Но Ко-ляйчек распрощался раз и навсегда, ушел от жестяного воя сирен, от судовых колоколов, от Корабля Его Величества и от речи по поводу крещения, произнесенной принцем Генрихом, от безумных чаек Его Величества, от "Славы тебе в победном венке", от жидкого мыла Его Величества для вящего скольжения по стапелям Корабля Его Величества, от Америки, и от "Колумба", и от полицейских расследователей -- ушел навсегда под не имеющим конца плотом.

Тело моего деда так никогда и не было обнаружено. Я, твердо убежденный в том, что он нашел смерть под плотами, должен, однако, дабы не поколебать доверия к сказанному, взять на себя труд и изложить все варианты чудесных спасений. Итак, люди рассказывали, что под плотом ему удалось отыскать щель между бревнами, снизу достаточно широкую, чтобы держать над водой нос и рот, а кверху эта щель настолько сужалась, что оставалась невидимой для полицейских, которые до поздней ночи обыскивали плоты и даже камышовые шалаши на.

Затем под покровом темноты -- так говорилось далее -- дед отдал себя на волю волн, и хоть и выбившись из сил, но с известной долей везения достиг противоположного берега Моттлау на территории Шихауской верфи, там укрылся в горе отходов, а позднее, возможно с помощью греческих матросов, попал на один из reu грязных танкеров, которые, по слухам, предоставили убежище уже не одному беглецу.

Коляйчек и пловец был хороший, а легкие у него были и того лучше, и проплыл он не только под плотом, нет, он прошел под водой и оставшуюся, довольно широкую часть Моттлау, благополучно достиг берега на территории Шихауской верфи, там, не привлекая к себе внимания, затесался в толпу рабочих, а попозже -- и в ликующую публику, вместе с народом пел: Для полноты картины надлежит также вспомнить третью бессмысленную версию, согласно которой моего деда, как сплавной лес, вынесло в открытое море, где его не мешкая выудили рыбаки из Бонзака и за пределами трехмильной зоны передали шведскому катеру, приспособленному для океанского плавания.

Там, на шведском катере, версия давала ему возможность чудесным образом, хоть и медленно, восстановить силы, добраться до Мальме -- ну и так далее и тому подобное. Все это вздор и рыбацкие байки. Точно так же я и гроша ломаного не дам за рассказы равно не заслуживающих доверия очевидцев из разных портовых городов, которые якобы видели моего деда в Буффало США вскоре после окончания Первой мировой войны. Звали его вроде бы Джо Колчик, и вел он, по их словам, торговлю дровяным товаром с Канадой.

Основатель страховых компаний -- страхование от огня. Описывали его как человека чрезвычайно богатого и одинокого: Голячек по-польски, Коляйчек на кашубский лад или по- американски -- Джо Колчик. Не очень-то легко на простом жестяном барабане, какие продают в магазинах игрушек и в универсальных магазинах, выбить деревянные, уходящие почти за горизонт плоты.

И однако же, мне удалось пробарабанить на нем дровяную гавань, весь плавник, что качается на волне в излучинах реки, измочаливается в камышах; чуть легче удалось мне пробарабанить эллинги на Шихауской верфи, на Клавиттерской, на многочисленных, по большей части занятых мелким ремонтом лодочных верфях, свалку металлического лома при вагонном заводе, склады прогорклых кокосов при маргаринной фабрике, все знакомые мне закоулки острова Шпайхер. Возможно, его подняли со дна, перестроили, переименовали или пустили на лом.

Золото, конь и человек. К летию А.В. Симоненко | Oleksandr Symonenko - snowatcanphe.tk

А может, "Колумб" просто ушел под воду, как в свое время поступил мой дед, может, он и по сей день дрейфует со всем своим сорокатысячным водоизмещением, курительным салоном, спортивным залом из мрамора, плавательным бассейном и кабинетами для массажа на глубине, скажем, шесть тысяч метров где-нибудь в Филиппинской впадине либо на траверзе Эмдена; об этом можно прочесть в "Вейере" или в морских календарях, -- помнится, не то первый, не то второй "Колумб" добровольно ушел на дно, потому что капитан не сумел пережить некий связанный с войной позор.

Часть плотовой истории я вслух зачитал Бруно, после чего задал свой вопрос, настаивая на объективности. Пришлось мне удовольствоваться таким ответом и не устремлять дерзновенный полет мыслей в Америку, чтобы там выхлопотать себе наследство.

Навестили меня мои друзья Витлар и Клепп. Клепп принес с собой пластинку, где на обеих сторонах -- Кинг Оливер, а Витлар, жеманясь, протянул мне шоколадное сердце на розовой ленточке. Они по-всякому дурачились, пародируя сцены из моего процесса. Я же, дабы доставить им удовольствие, изображал, как и во все дни посещений, превосходное настроение и способность смеяться даже самым глупым шуткам.

Как бы вскользь, прежде чем Клепп успел приступить к своей неизбежной лекции о взаимосвязях между джазом и марксизмом, я поведал им историю человека, который в тринадцатом году, незадолго до того, как все это разразилось, угодил под воистину бесконечный плот, можно сказать не имеющий конца, и уже не выбрался из-под него, даже тело его так никогда и не было найдено. На мой вопрос -- я задал его непринужденно, как бы скучливым тоном - Клепп с неудовольствием помотал головой на толстой шее, расстегнул все пуговицы, потом опять застегнул, сделал несколько плавательных движений, -- короче, повел себя так, будто он сам находится под плотом.

В конце концов он отмахнулся от моего вопроса, взвалив вину за отсутствие ответа на слишком ранние сумерки. Витлар сидел неподвижно, закинув ногу на ногу и не забывая при этом про складку на брюках, сидел и демонстрировал то изысканно-полосатое причудливое высокомерие, которое присуще разве что ангелам на небесах.

Находиться на плоту прекрасно. Я нахожусь под плотом. Комары меня больше не кусают. Сдается мне, под плотом вполне можно жить, если, конечно, у тебя нет намерения в то же время находиться на плоту и разрешать комарам кусать.

Тут Витлар сделал свою испытанную паузу и внимательно поглядел на меня, затем поднял, как всякий раз, когда хотел походить на сову, свои и без того высокие брови и, театрально интонируя, изрек: Итак, ты не просто убийца своего двоюродного дедушки, ты вдобавок еще и убийца своего родного дедушки.

Но поскольку сей послед ний, как это вообще принято у дедушек, хотел бы тебя наказать, он лишил тебя того удовлетворения, которое испытывает внук, гордо указывая на раздувшееся в воде тело и произнося таковые слова: Он прыгнул в воду, когда увидел, что его преследуют". Твой дедушка лишил весь мир и собственного внука возможности своими глазами увидеть его тело с единственной целью принудить оставшихся, и в том числе внука, еще долго им заниматься.

Потом, ударившись из одной патетики в другую, мне явился хитрый, чуть наклоненный вперед и разыгрывающий примирение Витлар: У тебя есть цель и есть задача! Здесь тебя натурально оправдают и выпустят. Так куда ж тебе и податься, как не в Америку, где снова можно сыскать все, даже и без вести пропавшего дедушку!

Как ни язвителен и даже обиден был ответ Витлара, он вселил в меня большую уверенность, чем почти не делающая разницы между жизнью и смертью болтовня моего друга Клеппа или ответ санитара Бруно, который лишь потому назвал смерть моего дедушки прекрасной смертью, что сразу после нее, разводя волны, сошел со стапелей "ЕВК Колумб". И потому я воздаю хвалу витларовской Америке, консервирующей дедушек, намеченную цель, образец, соизмеряя себя с которым я могу выпрямиться, когда, наскучив Европой, захочу отложить в сторону барабан и перо.

Пиши дальше, Оскар, сделай это ради твоего неслыханно богатого, но усталого дедушки Коляйчека, который торгует в Буффало древесиной, а в недрах своего небоскреба играет спичками.

Когда Клепп и Витлар наконец откланялись и ушли, Бруно, решительно проветрив, удалил из комнаты назойливый запах моих друзей. После этого я снова взял свой барабан, но выбивал на нем не бревна украшающих смерть плотов, а тот быстрый, прыгучий ритм, которому должны были повиноваться все люди после августа одна тысяча девятьсот четырнадцатого.

Потому мой текст вплоть до часа моего рождения может лишь в общих чертах набросать путь траурной процессии, оставленной в Европе моим дедушкой. Когда Коляйчек исчез под плотами, среди тех, кто поджидал на причальных мостках лесопильни, встревожились моя бабушка с дочерью Агнес, Винцент Бронски и его семнадцатилетний сын Ян.

Немного в стороне стоял старший брат Йозефа Грегор Коляйчек, которого вызвали в город на допросы. Грегор неизменно давал полиции один и тот же ответ: Знаю, по правде говоря, только, что звать его Йозефом, а когда я его видел последний раз, лет ему было десять или, скажем, двенадцать.

Он мне еще ботинки чистил и за пивом бегал, коли нам с матерью хотелось пивка. Хотя при этом и выяснилось, что моя прабабка любила пиво, полиции от такого ответа особого проку не. Зато от наличия старшего Коляйчека сыскался прок для моей бабушки Анны. Грегор, проживший много лет в Штеттине, Берлине и под конец в Шнайдемю-ле, осел теперь в Данциге, нашел работу на пороховой мельнице бастиона "Кролик" и, когда истек положенный год траура, а все сложности, например hqrnph с выходом замуж за лже-Вранку, были улажены, разъ яснены и сданы в архив, женился на моей бабушке, которая не пожелала расстаться с Коляйчеками и никогда или, по крайней мере, так быстро не вышла бы за Грегора, не будь он Коляйчеком.

Работа на пороховой мельнице избавила Грегора от необходимости перелезать в пестрый, а потом сразу в походный мундир. Жили они втроем все в той же квартирке из полутора комнат, которая много лет служила прибежищем поджигателю.

Но вскоре выяснилось, что Коляйчеки не все на одну стать, ибо не прошло и года, как они поженились, а моей бабке уже пришлось снять пустующий подвал доходного дома в Троиле и, торгуя всякой мелочью -- от английской булавки до капустного кочана, -- малость подрабатывать, потому что Грегор, хоть и получал кучу денег на своей мельнице, домой не приносил даже самого необходимого, а все как есть пропивал.

В то время как Грегор, возможно уродившийся в мою прабабку, был пьяницей, мой дедушка Йозеф лишь изредка охотно пропускал рюмочку. Грегор пил не от плохого настроения. Даже когда у него, казалось бы, хорошее настроение, а это случалось нечасто, ибо он питал склонность к меланхолии, он пил не для того, чтобы развеселиться, а потому, что хотел дойти до сути всякого предмета, в том числе и до сути алкоголя.

Покуда Грегор Коляйчек был жив, никто ни разу не видел, чтобы он оставил недопитой стопку можжевеловки. Матушка, в то время кругленькая пятнадцатилетняя девочка, тоже не сидела сложа руки, она помогала в лавке, наклеивала продовольственные талоны, по воскресеньям разносила товар и писала хоть и не очень складные, но продиктованные богатой фантазией письма-напоминания должникам.

Жаль, у меня не сохранилось ни одного из ее писем. Как было бы хорошо процитировать на этом месте несколько полудетских-полудевичьих призывов, сочиненных полусироткой, потому что Грегор Коляйчек оказался не совсем полноценным отчимом. И даже более того, моей бабушке и ее дочери стоило немалых трудов укрывать их наполненную медью и лишь малым количеством серебра кассу, состоявшую из двух опрокинутых одна на другую жестяных тарелок, от меланхолических Коляйчековых взглядов вечно томимого жаждой пороховщика.

Лишь когда Грегор в девятьсот семнадцатом году умер от гриппа, доходы их возросли, хоть и не слишком, потому как чем было торговать в семнадцатом году? В спальню полуторакомнатной квартиры, которая после смерти пороховщика осталась пустой, потому что матушка моя из страха перед адскими муками не захотела туда перебраться, въехал Ян Бронски, на ту пору примерно двадцатилетний ее кузен, покинувший и родной город Биссау, и своего отца Винцента, чтобы с хорошим свидетельством об окончании средней школы в Картхаусе и завершив ученичество на почте окружного города начать теперь на главном почтамте Данцига карьеру служащего среднего класса.

Помимо чемодана Ян привез в квартиру своей тетки весьма объемистую коллекцию марок. На родине трудно найти информацию о чем-либо. Зачастую даже сами искусники имеют весьма смутное представление о том, как работают плетения, формируемые ими с помощью жезлов. Что уж говорить о чародеях — о них вообще известно больше из сплетен и баек, нежели из официальных источников. И все же Толлеусу посчастливилось кое-что узнать о разработках соседей. Эти знания помогли, но в Оробосе он надеялся отыскать больше: Искусник все медлил, сжав в руках вожжи и не двигаясь с места.

Недовольный стражник рявкнул, велев пошевеливаться, Толлеус очнулся и дернул поводья. Пара лошадей медленно потащила повозку под арочным потолком на улицу, в утреннюю прохладу. Бывший настройщик поежился и поплотнее запахнул плащ. Толлеуса в Оробос пустили ненадолго, причем не просто так, а для выступления на Турнире големов.

Этот Турнир — сугубо чародейское мероприятие, участие в нем — прерогатива сильных заклинателей чар. Искусники там никогда не появлялись, они не умели создавать шагающих истуканов. Толлеус подал заявку, потому что с помощью смеси Искусства и механики сделал деревянного паука, которого с определенной натяжкой можно было обозвать големом.

Теперь эта конструкция, способная ползать самостоятельно под управлением старика, до поры дремлет позади него в телеге, терпеливо дожидаясь своего часа. Оказавшись по ту сторону, искусник шумно выдохнул. Что ждет его здесь? Он бросил еще один взгляд через плечо. Перечень имущества Приложение 2.

На чужбине Дорога на Широтон Контраст был потрясающий. Толлеус даже зажмурился, чтобы прогнать наваждение. Улицы мощеные, дома большие, добротные, в центре маленькой площади даже сделан красивый фонтанчик… Почему же он подумал о нищете? Да потому что Беллус — один из крупнейших городов Оробосской империи. Торговля развивается, ни войн, ни катаклизмов, а освещение на улицах — обычные факелы. Как в какой-нибудь дремучей деревне.

Или вот двухэтажный каменный дом, украшенный лепниной.

Конан и Копье Крома

Кусты вокруг аккуратно подстрижены, под крышей блестит начищенная эмблема знатного рода. При этом ни одного, пускай самого примитивного, плетения от воров даже на двери! Что уж говорить про окна. Это было настолько абсурдно, что никак не укладывалось в голове.

Толлеуса, конечно, учили, что лучше всего живется людям в Кордосе, и старик даже верил в. Но ведь он оказался в великой империи, едва не одержавшей победу в давешней войне! Где их чародеи, куда смотрят? Их чародейство не шутки. Что, кстати говоря, лишний раз подтверждают развалины тюрьмы и комендатуры в Маркине. Как при всем при этом объяснить удобства во дворе у богатого купца или у высокопоставленного вельможи?

Толлеус в недоумении озирался по сторонам, его лоб прорезали глубокие морщины. За такими размышлениями старик сам не заметил, как выехал из города. Только тут, вдали от людей и домов, кордосец наконец осознал, что он не где-нибудь, а в стране врагов. Непроизвольно вздрогнув, он огляделся. Справа от дороги пшеничное поле. Легкий ветерок пускает зыбь среди тяжелых колосьев. Утопая в сочной траве, бродят ленивые коровы.

В воздухе снуют стрекозы, по своим делам спешат пчелы, порхают бабочки. Над головой ласковое солнце и привычное голубое небо. Где же прячутся чародеи? Ни в городе, ни за городом их. А ведь тут, на границе, они должны кишеть.

В том, что они существуют и где-то рядом, Толлеус не сомневался. Неужели у них неподалеку выстроена цитадель и все они там, в любую минуту готовые к войне? Но все же от этой мысли становилось не по. В полях трудились крестьяне. Навстречу постоянно попадались телеги и фургоны. Несколько раз Толлеуса обгоняли всадники, кони которых пускали искры из-под копыт. Торговый тракт жил своей собственной жизнью, и ему совсем не было дела до одинокого путника. Однако Толлеус вцепился в посох так, будто в любую секунду ждал нападения.

Они не потерпят тебя на своей земле. Солнце уверенно взбиралось все выше и выше по небосклону, а повозка, покачиваясь, все дальше и дальше увозила кордосца в страну чародеев. Лошади неторопливо тащили повозку по Торговому тракту, ведущему от Беллуса до самого Широтона и еще. Весь день нескончаемой вереницей тянулись купеческие обозы. Возницы явно предвкушали скорую передышку в пограничном городе. От Беллуса до оробосской столицы всего десять дней пути старик рассчитывал на такой же срокно многие купцы вели караваны от самого побережья.

К вечеру Толлеус более-менее взял себя в руки. По крайней мере, перестал вздрагивать от каждого резкого звука. Монотонность пути действовала успокаивающе.

За целый день не случилось ничего страшного. Да и что могло случиться? Долой мрачные мысли, пора подумать о ночлеге. Впереди как на заказ показался постоялый двор. Судя по количеству стойл, здесь делали остановку все купцы Торгового тракта. Старик дернул поводья, поворачивая уставших лошадей. Подъехал к конюшне и, кряхтя, спустился с повозки. Как из-под земли выскочил патлатый конюх. Толлеус бросил ему монетку, распорядившись насчет животных.

Может быть, где-то вдали от торговых путей кордосские монеты не ценились, но здесь они шли наравне с местными. Усевшись за грубо сколоченный, но зато накрытый скатертью стол, искусник с интересом огляделся. Народу много, в основном купцы. Между столами сноровисто снуют миловидные служанки в коротюсеньких, едва ниже колен, юбках. В этот момент одна как раз подскочила к старику, приветливо улыбаясь. Толлеус с неодобрением покосился на ее голые ноги, но читать нравоучения не.

Сегодня он планировал испытать свое недавнее изобретение, железные челюсти, в Кордосе до отъезда не успел.

Гай Юлий Орловский - Любовные чары №5- Юджин – повелитель времени (Озвучка СР Максим)

Но сейчас, оглядевшись еще раз, решил повременить. Все-таки кругом одни оробосцы. Нехорошо получится, если поделка не заработает как. Лучше он закажет кусок мяса завтра с утра и поэкспериментирует в пути без лишних свидетелей. А сегодня — похлебка и лепешка с медом. После трапезы к Толлеусу подошел сам хозяин — бородатый здоровяк в засаленном фартуке. Стал приставать с расспросами о големе. Искусник отвечал демонстративно неохотно, но отвязаться не было никакой возможности.

Правда, из разговора старик узнал, что дальше Торговый тракт уходит немного в сторону, заворачивая к реке. А ему, не обремененному обозом с товарами, было бы удобнее ехать через город Олитон, где можно заночевать.

Рукавицы Железной Шкуры

Такой маршрут позволит сэкономить почти целый день. Об объездных путях у Толлеуса остались самые неприятные воспоминания. Недели не прошло, как он едва не расстался с жизнью, выбрав короткий маршрут через болота. Но трактирщик заверил, что дорога там хорошая, хоть и не людная. Никаких топей и прочих напастей и в помине. Что ж, идея заманчивая. Теплая встреча Дорога на Олитон В кустах весело щебетали птицы, в мешке стыл жареный окорок.

Все ближе с каждым часом момент истины. Бывший настройщик был уверен: Очень хотелось, чтобы поездка оказалась не напрасной. Дорога, насколько хватало глаз, пустовала. Купцы, выехавшие поутру с очередного постоялого двора в Беллус, будут здесь вечером, потому что никто не гоняет караваны по ночам. Тех же, кто, подобно Толлеусу, двигался в обратную от границы сторону, искусник обогнал, встав затемно. Увы, но о здоровом крепком сне в его возрасте приходилось лишь мечтать.

Впереди показался какой-то всадник, который быстро приближался. Одетый во все черное, несмотря на жару, он не очень гармонировал с радостным настроем старика. Когда всадник подъехал ближе, по ауре искусник сразу же признал чародея. Придержав коня, оробосец проводил Толлеуса долгим немигающим взглядом.

Сразу же ожили все вчерашние страхи. Вспотевший старик снова вцепился в посох. В густой траве, в придорожной канаве — всюду стали мерещиться затаившиеся чародеи. К обеду лошаденки дотащили своего беспокойного седока до развилки. Памятуя об объездной дороге, Толлеус свернул с Торгового тракта. Звонкий перестук копыт тут же сменился глухими шлепками. Ответвление на Олитон, конечно, было не мощеное, но, как и обещал трактирщик, вполне приличного качества.

Очень скоро поля закончились, и дорога нырнула в дубраву. Вполне тихое место, чтобы поэкспериментировать с челюстями. Искусник выудил из сундука свое изобретение и стал прилаживать на голову. Нирус уже весь зад отсидел, с утра затаившись в листве высоко над землей. Клиент совсем не торопился. Хорошо хоть он все-таки поехал по окружной, не придется устраивать засаду на тракте или в городе, где всегда хватает не в меру любопытных глаз и ушей, а также в любой момент рискуешь нарваться на патруль.

Все произойдет здесь, в лесной роще, где удобно, безопасно и никаких свидетелей. А вот и повозка. Она не дает использовать трофейные патроны 9х19, которых по просторам СССР тогда гуляло множество как и трофейного оружия, в оружии милиционера и военного. Следовательно нет мотива хищения, как если бы их вооружили оружием, под обычный 9х19 Парабеллум.

Оттуда и другой диаметр. Originally posted by texan: Да нет - просто оборудования для изготовления гильз ТТ было гораздо больше, чем ввезенного немецкого, и смысла координально перенастраивать работающее производство патронов - небыло, делали на оборудовании, на котором раньше делали 7. Я к тому, что было три пути - оставить 9х17 Kurz - Слабый, Принять 9х19 - перенастраивать производство, куча патронов гуляет и. Создать на базе немецких патронов - свой промежуточный и выпускать его на имеющемся оборудовании с незначительной перенастройкой.

Originally posted by Mar: Вот Белия подтвердил, что в Болгарии экспансивные запрещены, но носить можно и крупнее 9 мм. В Болгарии можно носить все, без 5. Другое - самооборона с длинноствол запрещена. А мне дробовик очень нравиться для дачи. Третое - дает один пистолет, потом с трудом второй, а вот третий и др.